Шлецер Б. Современные записки [№ 18] // Звено. 1924. 11 февраля. № 54. С. 2.

Б. Шлецер

Современные записки

Восемнадцатая, недавно вышедшая книга «Современных записок возбудила в литературной среде большой интерес, точнее — волнение и даже возмущение. Виной тому статья Антона Крайнего — «Литературная запись. Полет в Европу». Она вызвала уже протест С. Юшкевича в «Последних новостях», объяснения редакции «Современных записок» и самого автора, Антона Крайнего, примечание редакции «Последних новостей»…

Признаюсь, я не могу разделить охватившего многих возмущения, хотя и понимаю причины его. В статье Антона Крайнего есть много ценного, интересного, к сожалению, выраженного раздраженным тоном.

Необходимо в статье вывести за скобки личные мнения Антона Крайнего, правильнее выражаясь — личные «вкусы», основанные, по-видимому, на каких-то «иррациональных» симпатиях и антипатиях, спорить с которыми невозможно: у каждого из нас свои «притяжения» и «отталкивания». Антон Крайний Горькому, автору гениального на мой взгляд «Детства», противопоставляет Арцыбашева, «У последней черты» которого представляется мне предельной в русской литературе пошлостью.

Но, право же, все это не имеет большого значения по сравнению с тем общим кризисом русского литературного творчества, который статья Антона Крайнего — и в этом я вижу ее значение — определенно дает почувствовать, быть может, и не желая вовсе этого: ведь основная мысль «Литературной записи» та именно, что русская литературы вся в Европе, вся в эмиграции.

Примем, покамест, эту точку зрения. Что же? Результаты изысканий Антона Крайнего самые печальные, хотя он и старается быть любезным с товарищами по эмиграции: если выделить Бунина, к которому я присоединяю еще от себя Ремизова, остальные или замолкли вовсе, как Куприн, или повторяют себя, как Зайцев, или занимаются публицистикой, как Арцыбашев, или, наконец, подобно Шмелеву, не в силах себя оформить и овладеть потоком своих чувств.

Книжки «Современных записок» не свидетельствуют разве о том же? Ведь лучшим беллетристическим произведением за последние месяцы были публицистические очерки Минцлова, а художественный уровень восемнадцатой книжки поднял лишь превосходный рассказ «Несрочная весна» Бунина, единственного нашего писателя «художника» в Западном, Европейском значении этого термина: здесь есть «искусство», т.е. отбор и «собранность» (как выражается Антон Крайний), у Зайцева же (продолжение «Золотого узора») — лишь душевность; у Степуна («Переслегин») — «умные» и «тонкие» чувства.

Но действительно ли вся русская литература «выплеснута» в Европу? Неужели в самой России нет ничего, кроме Ясинского, Луначарского и разных «непристойных гадов?»

Вот в этом, мне кажется, главная ошибка Антона Крайнего, ошибка, впрочем, извинительная: подобно всем почти эмигрантам, он не чувствует, он не понимает того, что происходит сейчас в России, чутья больше нет.

Смешно, конечно, было бы преувеличивать значение Пильняка или Серапионовцев, а все же, я думаю, если когда-нибудь вернутся домой писатели-эмигранты, придется им признать, что русская литература болела, но жила не только в Праге, в Берлине, в Париже, а также и в Петербурге и Москве.

Из теоретических статей, помещенных в 18-ой книжке, отмечу на первом месте «Общественность и идеология» С.В. Лурье, где дана в сжатой форме критика той преувеличенной веры в значение идеологических построений, которой и теперь еще страдает в эмиграции русская интеллигенция. И наивный политический рационализм этот, метко указывает автор, «одинаково присущ был славянофильству… и псевдореализму шестидесятых годов… общественным течениям восьмидесятых годов… и тем, которые владели умами до великой катастрофы». Происходила смена идей, но неизменной пребывала вера во власть идей, и вопрос всегда состоял в том, чтобы выработать правильные, «хорошие» идеи, после чего все устроится.

Эта справедливая и меткая в самых подробностях своих критика приводит, однако, автора к таким общим, теоретическим положениям, с которыми трудно согласиться: восставая против наивного рационализма русской интеллигенции, он в конце концов отрицает за философией, за осознанием культуры всякое влияние на жизнь, на культуру, культурное строительство и идеология противопоставляются, словно исключающие одна другую деятельности: «нам нужны не идеи, которые радовали бы нас своим единством, гармонией и логическим совершенством, а реальные интересы, которые связали бы нас с культурной жизнью»… И дальше: «для того чтобы интеллигенция стала живым и деятельным органом народного дела, необходимо, чтобы культура стала для нее не высшею самодовлеющею целью, а неискоренимою органическою потребностью».

Разве одно исключает другое?

С.В. Лурье согласен принять упрек в том, что он проповедует духовное мещанство, «ибо что такое культура без оправдательных документов абсолютного достоинства, как не мещанство?.. Но что же делать, — эта capitis diminutio нам необходима для того, чтобы выйти из-под развалин и упорядочить ужасающий хаос нашей личной и общественной жизни. Мещанское накопление сил является для нас социальным долгом».

Быть может, я ошибаюсь, но в блестящей статье Лурье, в этой горячей проповеди практицизма и компромиссного реализма я улавливаю какие-то отзвуки исконного, непобедимого русского максимализма: все или ничего!

Судя, однако, по той же статье, если в эмиграции мы еще страдаем излишней верой в идеи, в России нарождается новая интеллигенция практической, американской складки, отнюдь не нуждающаяся в лечении мещанством. Но С.В. Лурье, впрочем, сам видит опасность, которую таит в себе это перерождение интеллигенции; прежняя интеллигенция «создала величайшее достояние России — ее духовную культуру. Новая интеллигенция окажется чуждой по духу тому, что составляет духовную мощь страны».

В шестой статье своей о «Путях России» И.И. Бунаков рассказывает нам о Китае. Чрезвычайно богата фактическим материалом статья М.В. Вишняка — «Падение русского абсолютизма», где кое-что может послужить интересной иллюстрацией к статье Лурье. Из рецензий отмечу заметку Степуна о новом романе Сергеева-Ценского — «Преображение» («Если весь роман будет осилен на уровне начала, то «Преображение» войдет в новейшую русскую литературу одним из ее самых значительных явлений»), Мякотина, Кизеветтера и П. Прокофьева.